Тем временем старый умело и быстро освежевал тушу. Дал всему строй. Мясо уже изрубленное сложил на траву и так накрыл шкурой. Требухи пустил за водой.
То же сделали и со вторым. Ранее него подтащили к реке подальше. Это был младший самец, но панти имел не худшие, меньшие, но более красивые, более полные и такие симметричные, как близнецы.
- А это, - рассказывал Сирко, - больше всего ценится. Управившись со вторым и так же пустив требухи за водой, стали ожидать. Дед гомона :
- Когда-то за таких ривненьки панти китайке платили золотом вдвое против веса, тогда как за обычных лишь половину, а то и меньше, и то за не попорченных. А как попорченные, то, бывало, и совсем дешево.

Когда где-то в полночь затопало опять на тропе и в то же время где-то сбоку еще - не одно! То, что на тропе, остановилось. А сбоку мимо хаты наискось прошла самка. За ней самец. Стали, слушают, гребут. Григорий слышит, как у него дрожат колени, напрягает зрение, а сердце стучит, аж в вичу круги плавают. Но дед не дает знака, не нажимает на ногу. Когда это из-за хаты невзирая на саму стену прошло, вышло заранее и стало вот здесь, ступнив за пятнадцать. Видно против неба, как шевелит председателем, четко вырисовываются рога, можно даже перечислить концы на них. Григорий навел мушку под мышку и ожидал. Вечность. Аж почувствовал, что ему что было мочи давят на пальце. Тогда он нажал собачку. Блеснуло! Бахнуло! Зверь стрибонув. В это мгновение выстрелил и дед, но куда-то во вторую сторону, а тогда шепотом:
- Та-ак. Хорошо, сынку. Ну, а теперь давай спать. Тихо лишь, - зверь выстрела не боится, людей боится.
И они заключались спать на куче сухого сорняка. Но которое уже там спит! Григорий возвращается с боку на бок. Его пик стыд, - он бачив-бо, как зверь убежал. "Портач"!

А уже как было далеко от солонца, старый Сирко заговорил:
- Вот плохая личина. Ну, то же и пантач был! Но хитрый же! Вот вышел на тропу и нашим следом-следом. пока не ухватил духа, где был след более свежий. Ну, мы его все равно обманем.
Дома их взяли на кпини. Лицо у Григория распухло, аж собаки не узнали. Это и было поводом для смеха. И Наталья тоже посмиювалася. Насмешливо, вероятно.
Григорий полдня киснул в воде, - видтухав. Потом лег спать, но когда встал и появился перед свете Грицькови глаза - тот аж приседал из хохота:
- Как китаец, ха-ха-ха!

Вечерело быстро, как вообще в горах и в дебрях. Не успело солнышко исчезнуть, как уже посутенило и впалая темнота.
Григорий смотрел слева на сизые кряжи под красным кругом, пересновани красной паутиной лучей, и мысль невольно возвращалась назад, к лагерю.
В маленькой тесной хибарке было влажно и немного душно. Начали докучать комары и дрибнюсинька мошка. Понадивали сетки, но это мало спасало. Тоненькое жужжание обычно начиналось зокола, а потом влезало внутрь и неожиданно пекло болезненным уколом. Гнус ел поїдом. Но Григорий терпел молча. Они сидели на удобных пеньках и, не приклоняясь к окошкам, молча смотрели прямо на солонец, на бледную заплату неба. Время тянулось вяло, без края. Но дальше минуты побежали оживленнее, со звоном в ушах.

На самый солонец не выезжали, осматривали его по очереди в бинокль. Первый осмотрел отец и довольный повел бровями.
- Вот глянь вон туда, - шепнул Григорию, подавая бинокль.
Григорий увидел среди зелени в нескольких местах черную землю, выгреб, истоптанную. Вспомнил Грицькову рассказ:
- Вот зверь ест ту землю.
Потом отец показал ему во вторую сторону. Григорий долго смотрел и ничего не видел, а наконец заметил сбоку, неподалеку от черных пятен, но между кустами и валежником, что возвышались ниже и всходили вплоть до реки, какой-то горб, заросший травой и сорняком, и скорше догадался, чем разглядел, что то же та хибарка, засада.

- Сегодня уже шабаш, - объявил дед по обеде. - К завтра - свято. А завтра пойдем на смотрины.
Ребята ходили еще к реке накосить травы и носили ее охапками, чтобы хватило коням на ночь.
Наталья блуждала из Заливаем и с биноклем, - все куда-то высматривала. То стояла в чаще и смотрела, как ребята косят, то целый час наблюдала выверение, а то смотрела в воду, легши на березе, - смотрела пристально туда в бинокль, будто там как знать и что увидела. В бинокле мерцала радуга. Заливай настороженно смотрел тоже в воду, лежа рядом и насторожив уши. Аж Наталья засмеялась и прогнала его в реку. Потом они бегали вместе наперегонки по обрывам, прыгали через камни, ловили колонка, которого застукали на голом берегу круг реки. Долго прыгали за ним. А он, как вьюн, спасался героически. А уже как загнали его на дерево и он, нацепившись на гладком стволе метров за два от земли, жалобно и перепуганно смотрел вниз в страшную Заливаеву пасть, как уже осталось его только взять, Наталья мгновенно отзывала пса:
- Ходим! Пусть убегает. Вот напугали мы его, а! Пусть попадется нам зимой, как будет богат.

Старый Сирко своей очередью удивился:
- А как же иначе? Еще что выдумай курам на смех! Е, сынку, здесь такой закон, закон неписан. Здесь раньше было хоть ружье оставь в шатре, хоть хутрину, хоть что хоть, - будет лежать месяц - никто не возьмет. Бывало, и зайдет кто, - переспит или дождь найдется да и пойдет. Было. Да и теперь еще, слава богу, пока без больших изменений. Так же когда-то и на Украине было. Или, мо', и теперь!
- Конечно, там с шатром занесут, из живого шапку снимут, а то и с председателем вместе.
- Вон как! Пришли к науке, значит!
Затопили печь - проверили, не завалилась ли где.

Дед не выдержал первый, а с ним и Наталья, - выскочили из-под накомарников:
- Инженере! Грицьку! Ужинать!!
Вот так, собственно, происходили христини. С тех пор Григория здебильша называемый "инженером" и только изредка Григорием.

Надь Голубя
Второго дня к обеда, после, казалось, бесконечных спусков и петляния по становиках, пришли, наконец, на Голубю.
Под сопкой, над широкой, быстрой речушкой стояло сооружение - кладовая не кладовая, хата, крытая берестою (березовой корой). Двое окон смотрели на широкую и, казалось, бескрайнюю, действительно голубую впадину, которая шла где-то вниз и ген аж под сине-фиалковым пасмом возвращала вправо. И голубила-голубила. Кони заржали, будто прибыли домой. Собаки пошли по нишпорках. А падь голубела, залитая солнцем, мечта и привлекательная поодаль, как замечтавшаяся девушка. Она была покрыта морем леса, но кое-где лысели пятна - опушки лук. Просто перед хатой, по ту сторону реки, склоны сопок и берег реки также были покрыты буйной травой. Лишь, кое-где по траве торчали покато и просто голые стволы, а кое-где черные ожуги.

- Авиаконструктор, - наконец послышалось из-под Григориевого куреника, не то с вздохом, не то с нерешительностью. "Сказать ли, не сказать" ли?
Непонятное и неожиданное слово повлекло молчанку. Слышать, как гудела мошкара.
Наконец Наталчин голос, колеблясь, но не в силе победить заинтересованность и здивовання тем чудным словом:
- А что то такое - авиа. Як-як пак! Ага - кон-н-стр-рук-тор?! Так ли? Боже, язык можно звихнути! - а сама где-то по-правде говоря аж покраснела, что такая "глупая".
- Так, - подбодрил Григорий и объяснил: - Авиаконструктор - инженер, который выдумывает и строит самолеты.
- Боже же мой! То чего же ты молчал?! - заволновался Гриць. - То ты и летать умеешь!!

Диалог под накомaрниками
Здесь, собственно, и происходили настоящие крестины Григорию, и то в такой оригинальный способ. Дедов голос из-под накомарника:
- Наталко! А где ты дела вухнали, дочко? Вероятно же ты их прятала.
Наталчин голос:
- Нет, то же Грицько, папе.
- Ага!! - это Грицькив голос из-под куреника, торжествуя; - Вот теперь угадай, который из нас! Сиркив голос:
- Который, дочко?